Рейтинг@Mail.ru Сайт ВТБ В начало
 
  В номере

№ 6 (24) 2009

| Корпоративные СМИ ВТБ


Культура

Легенды о балете
Столетие «Русских сезонов» в Петербурге

ФЕСТИВАЛЬ «ДЯГИЛЕВ. ПОСТСКРИПТУМ» ОТКРЫЛСЯ В ПЕТЕРБУРГЕ СЕНСАЦИОННО — ГАСТРОЛЯМИ ГАМБУРГСКОГО БАЛЕТА ДЖОНА НОЙМАЙЕРА. ХОРЕОГРАФ МЕНЬШЕГО МАСШТАБА ПРОСТО ЗАТЕРЯЛСЯ БЫ НА ФОНЕ БОГАТЕЙШЕЙ ФЕСТИВАЛЬНОЙ ПРОГРАММЫ. И ХОТЯ В ПЕТЕРБУРГЕ НОЙМАЙЕР, ПО ЕГО СЛОВАМ, УЖЕ В ПЯТЫЙ РАЗ, ЭТО ЛИШЬ ПОДОГРЕЛО ЭНТУЗИАЗМ ПУБЛИКИ. СВОБОДНЫХ МЕСТ В ЗАЛЕ БЫЛО НЕ НАЙТИ, А МНОГИЕ БАЛЕТОМАНЫ ПРИЕХАЛИ ПО ТАКОМУ СЛУЧАЮ ДАЖЕ ИЗ МОСКВЫ. И НЕУДИВИТЕЛЬНО: НА ФЕСТИВАЛЬ ПРИВЕЗЛИ СПЕКТАКЛИ, КОТОРЫХ В ПЕТЕРБУРГЕ ЕЩЕ НЕ ВИДЕЛИ, ХОТЯ ВСЕ ТРИ ПОСТАНОВКИ ТАК ИЛИ ИНАЧЕ СВЯЗАНЫ С СЕВЕРНОЙ СТОЛИЦЕЙ.

Первый международный фестиваль «Дягилев. Постскриптум» посвящен 100-летию «Русских сезонов» Сергея Дягилева. Его главная цель — возвратить культурный феномен Дягилева в Россию и, продол­жая традиции великого балетмейстера, вывести Петербург на мировую культурную арену. Обширная программа фестиваля, проходившего 12–19 октября, включала в себя симфонические и камерные концерты, выступления балетных трупп, художественные выставки. Петербург в эти дни посетили звезды мирового уровня — российские и зарубежные. Масштаб фестиваля, участие в его подготовке таких профессионалов, как директор Эрмитажа Михаил Пиотровский и директор Музея театрального и музыкального искусства Наталья Метелица, внимание к фестивалю со стороны губернатора Санкт-Петербурга Валентины Матвиенко и министра культуры РФ Александра Авдеева — все это свидетельство первого официального признания Россией заслуг прославленного со­отечественника. Генеральным спонсором фестиваля выступил банк ВТБ.

Продюсер империи

Фестиваль «Дягилев. Постскриптум» стал настоящим триумфом. Куда менее праздничной была жизнь «виновника» торжества — Сергея Павловича Дягилева. И если зрители разъезжались после фестиваля в такси и лимузинах, то сам импресарио в свое время покидал Петербург совершенно иным образом.

Дягилев служил чиновником особых поручений в Дирекции императорских театров. И наивно мечтал сделать консервативный классический балет «современным», а неповоротливый театр — «прогрессивным». Приглашал новых художников. Издавал роскошный театральный журнал, за которым до сих пор охотятся коллекционеры. И очень настойчиво метил на пост театрального директора. Стоит отметить, что в то время Мариинский театр относился не к Министерству культуры, а к Министерству императорского двора, потому театральные интриги сплетались с придворными в запутанный клубок. А сам театр был словно еще одной парадной залой Зимнего дворца, где первые лица государства находились в первых рядах, куда приглашали дипломатических гостей, где улаживали самые щекотливые ситуации.

В 1901 году, собираясь на работу, Дягилев за завтраком развернул газету — и узнал, что уволен без права поступления на государственную службу. Это было катастрофой. Причем унизительной. С позором на всю столицу. Так могли уволить взяточника, вора, растратчика. Он не был ни тем, ни другим, ни третьим. Приводились разные версии причин произошедшего: по одной из них, двору не понравилась связь Сергея с юным тогда танцовщиком Нижинским, кто-то вспоминал ссору Дягилева с балериной Кшесинской — Сергей Павлович упорно отказывался ставить фаворитку великого князя солисткой в балет.

Жизнь Дягилева рухнула в одночасье. Бедный дворянин из Перми, он остался без денег и перспектив. Зато мог забыть о карьере при дворе и заняться исключительно искусством, что он и сделал. Только теперь художники собирались у него на квартире, а будущие спектакли придумывались с композиторами и хореографами под чай с баранками. И, сам того не зная, Дягилев стал первым в истории продюсером — человеком, который сам не танцевал, не рисовал, не писал музыку, не сочинял хореографию, но без которого, тем не менее, балета бы не получилось. Он обладал уникальной способностью находить талантливых людей, то ли распознавая в них редкий дар, то ли внушая им, что они талантливы.

Блеск и нищета

Петербург отныне был для Дягилева закрыт. Поэтому его первой сценой стал Париж. В 1909 году на парижан обрушился красочный смерч под названием «Русский сезон». Это была коллекция коротких балетов, сочиненных теми, кто не нашел понимания на государственной сцене. Новым и необычным было абсолютно все — танец, музыка, оформление. Весь Париж бросился подражать сценическим костюмам русских, учить непривычные имена, а голубые афиши, нарисованные художником Валентином Серовым (балерина Анна Павлова в облаке тюников), крали с тумб быстрее, чем успевал высохнуть клей.

Но тогда, сто лет назад, в российской столице сделали вид, что триумфа не заметили. Там по-прежнему шли «Лебединые озера» и «Спящие красавицы», будто сразу постаревшие на целый век, хотя танцевала их та же самая Анна Павлова. А для Дягилева начались двадцать лет бесконечных гастрольных переездов с места на место, время блеска и нищеты.

Блеска — потому что каждый год «Русские сезоны», затем переименованные в «Русский балет», поражали публику новыми именами (работать для Дягилева почел за счастье даже Пабло Пикассо, женившийся на одной из танцовщиц), новой пластикой, новыми звуками и формами.

Нищеты — потому что, несмотря на щедрость меценатов и бешеную популярность, все двадцать лет труппа балансировала на грани банкротства. Они зарабатывали немало — просто Дягилев не жалел денег на искусство. Он умер в Венеции в 1929 году, оставив после себя лишь небольшую коллекцию книг. Вслед за ним умер и «Русский балет», а его артисты рассеялись по Европе и Америке, так что влияние Сергея Дягилева еще много десятилетий ощущалось в искусстве обоих континентов. Фестиваль, посвященный великому импресарио, называется, как и подобает эпитафии, «Дягилев. Постскриптум».

Влюбленный в Петербург

Перед началом спектакля Джон Ноймайер произнес несколько слов на фоне закрытого занавеса. Он пошутил по поводу «немецкого американца из Миллуоки, которому выпала такая честь». Конечно, так иронизировать на свой счет мог только хореограф, который уже знает, что его место в истории балета ХХ века заметно и весомо.

Шутка, впрочем, содержала и правду. Имя Ноймайера прочно связано с Гамбургским балетом. Хореограф ставил много произведений на музыку великого немецкого композитора Малера. Да и сами его работы кажутся очень немецкими — рассудительными, серьезными, философскими. Тем удивительнее, что хореограф действительно был когда-то всего лишь провинциалом из американской глубинки, который отправился в Старый Свет, потому что Европа славилась своей балетной историей и прекрасными балетными легендами. Начинал Ноймайер в Гамбурге — и быстро прославился. Хотя в 1970-е годы хороших, очень хороших и гениальных хореографов в Европе было много как никогда.

В Петербурге Ноймайера ценят, однако, не поэтому. Его любят, наверное, потому, что он сам преклоняется перед Петербургом, русским балетом, его историей. Это не может не быть взаимным. Ноймайер разбирается в русском балете начала ХХ века с тонкостью ученого и страстью поэта. Он собрал обширную коллекцию раритетов, так или иначе касающихся той эпохи: книги, афиши, программки, статуэтки, костюмы — для влюбленного все имеет ценность. Так что раздумывать над программой нынешних гастролей долго не пришлось — у Ноймайера немало балетов посвящено русскому Серебряному веку. Зато хореограф изрядно повозился, чтобы из обширного списка спектаклей о Дягилеве и Серебряном веке выбрать самое-самое. И вышло так, что все три балета, показанные на фестивале, были о Вацлаве Нижинском, и уже только в силу этого — о Дягилеве.

Роман-разрушение

Они были странной парой. Полноватый Дягилев с эффектной седой прядью в черных, набриолиненных волосах, с моноклем в прищуренном глазу плюс смокинг, цилиндр, белые перчатки — еще немного и получится карикатура на сноба. И Нижинский — молчаливый балетный юноша с вечно сонным лицом, странно неуклюжий, если двигался не на сцене. Только-только закончились пуританские времена королевы Виктории, и по меркам XIX века Нижинский — с его раскосыми глазами и толстыми губами — был некрасив. Слово «сексапильный» тогда еще было не в ходу. Викторианские правила приличия также не позволяли открыто признать эти отношения, хотя они ни для кого не были секретом. Дягилев и Нижинский — роман-разрушение, роман-творчество. Без Дягилева Нижинский так и остался бы скромным солистом Мариинского театра. Без Нижинского и его пронзительных, гениальных ролей «Русский балет» никогда не имел бы столь громкого успеха.

Этим отношениям посвящено множество книг и спектаклей. Дягилева в них часто изображают злым гением Нижинского. Таинственным и деспотичным волшебником, который, как Снежная королева у Кая, отнял у Нижинского уютные заботы обычной человеческой жизни, а взамен подарил вечность, весь мир и новые коньки впридачу.

Насколько Дягилев обладал сильной волей, настолько Нижинский воли почти не имел. Он учился в закрытой балетной школе, так что не знал улицы. А в императорский Мариинский театр, куда он пошел работать, не допускались посторонние. Вацлав Нижинский скользил по жизни как в полусне, вечный пленник сказочного балетного царства неопасных злых духов и прекрасных фей. А когда дело доходило до прозы жизни, то не мог даже купить себе билет на поезд. Он просто не знал, как это делается. Говорил невпопад. Краснел, путался, больше молчал. И соглашался со всем.

Странный роман породил гениальное творчество. Но карьера Нижинского оказалась стремительной и трагичной, как у сгорающего в небе метеора. Он со скандалом покинул Мариинку, чтобы танцевать у Дягилева. Слава обрушилась на него с первых же спектаклей в Париже. А затем, всего лишь через семь лет, болезнь оборвала этот яркий полет.

Дальше были десятилетия, проведенные в абсолютной темноте сознания: несчастное человеческое существо больше ничего не помнило и почти никого не узнавало.

О том, что Нижинский болен и все рано или поздно кончится именно так, Дягилев знал. Еще в Петербурге он показывал Нижинского знаменитому доктору Боткину, и тот нашел патологию наследственной и неизлечимой. Но Дягилев умел встречать удары мужественно. В оставшиеся годы он постарался сделать так, чтобы для Нижинского не было потеряно и дня. И когда болезнь заволокла сознание, миру остались великие роли, гениальные спектакли и сверкающая легенда, до сих пор поражающая воображение. Однако современники увидели все иначе: в мемуарах Дягилев остался эдаким кукловодом-злодеем, который выжал из игрушки все, что мог, и бросил сломанную. Но к тому времени в жизни Нижинского появилась женщина.

Хорошенькую Ромолу Пульска считали обычной охотницей за знаменитостями. Слишком уж ловко и быстро случилась эта свадьба. Дягилев немедленно уволил Нижинского из «Русского балета». И никто не мог предвидеть, как преданно и нежно Ромола будет ухаживать все эти десятилетия за мужем, сознание которого угасло навсегда, как не покинет его в болезни, забвении и бедности, как переживет с ним войну и гитлеровский геноцид. Впрочем, Дягилев этого уже не мог знать — к тому времени он покоился на венецианском кладбище. Этот сюжет и избрал для двух из своих фестивальных балетов Джон Ноймайер.

Гений и безумие

В русском Серебряном веке у Джона Ноймайера масса знакомых, ему там все понятно, все близко. Он много знает о тех временах и легко о них рассказывает в своих спектаклях. Не прямо, конечно; но то, что скучно именуется «культурными перекличками» или «аллюзиями», у Ноймайера обретает сентиментальную нежность семейного альбома. О людях той давней эпохи он говорит как о родных, друзьях. Но с изяществом ученого, которому по душе сложные конструкции, концепции, парадоксы.

Пример такого балета увидели зрители на петербургском фестивале. Когда-то Дягилев продюсировал балет, который назывался «Павильон Армиды». Это была весьма модная постановка, немного в духе художника Сомова. К влюбленному юноше с гобелена XVIII века сходила красавица Армида, волшебница, очень похожая на роковых героинь модерна — искусительных убийц с алыми губами и черными тенями вокруг глаз. Она едва не уводила его в свой смертельный сладкий призрачный плен по ту сторону гобеленов, картин, зеркал. Балет пользовался успехом, однако жил недолго. А Нижинский блеснул там в эпизодической, но красочной роли пажа Армиды — эдакая завитушка на пирожном, не более того. Неудивительно, что о «Павильоне Армиды» сейчас знают разве что историки балета. Но Ноймайера это не остановило. В легкомысленной сказке он увидел трагический подтекст. Он сочинил свой «Павильон Армиды», и это балет только о Нижинском.

Действие начинается в больничной палате, белой и скудной. Лишь на стене красочным пятном выделяется пейзаж версальского парка — впрочем, очень похожего на пригородный петербургский. Это клиника, куда жена приводит Нижинского, бедного безумца в плаще и шляпе, надетых на него, как на вешалку. Здесь, в этой белой палате, картинка вырастает до размеров декорации, и балетные видения обступают больного: призраки былых ролей, Дягилева, «Русских балетов». Но, в отличие от своего прообраза, герой Ноймайера остается в этом мире навсегда.

Совсем иначе тот же сюжет повернут в спектакле «Вацлав». Несмотря на биографическое название, в нем нет примет времени и места действия. Это и не биография Нижинского, а скорее элегия его памяти. Уже сползая в безумие, но все еще надеясь, что сможет победить болезнь творчеством, Нижинский выбрал для будущего балета музыку Баха. Но сочинить хореографию ему уже не удалось. Ее теперь сочинил Джон Ноймайер, использовав те же музыкальные номера. В композиции нет сюжета. Лишь соло, дуэты, трио, квартеты танцовщиков, прихотливо следующие за музыкой — печальной, мудрой, ликующей, но неизменно рассудительной.

Пожалуй, это главное, что завораживает Ноймайера в фигуре Нижинского: скользящая грань между гениальностью и безумием. И если безумие его было совершенно реальным, что называется, «со справкой», то и гением он был тоже несомненным. Выдающийся танцовщик, он, ко всеобщему изумлению, оказался и гениальным хореографом. Такое сочетание талантов — редкость само по себе, а Нижинский-хореограф еще и на несколько десятилетий опередил свое время. Человек робкий, застенчивый, безвольный, он никогда бы не отважился сочинять, если бы не Дягилев. Репетиции проходили мучительно. Нижинский был явно не тот человек, который способен кого-то заставить, особенно если перед ним целый кордебалет. Хореография, предложенная им, была необычной: угловатая, косолапая, крючковатая — многие танцовщицы плакали, а от прыжков на прямых ногах у артистов болела голова. Да и музыка ставила в тупик: «Весна священная» молодого петербургского композитора Игоря Стравинского была риском и открытием лично Дягилева. На премьере балета в 1913 году и музыка, и хореография буквально потрясли Париж. Сторонники и противники этого необычайного зрелища бросились друг на друга с кулаками прямо во время действия, а сложнейший ритм танцовщикам приходилось считать вслух, чтобы не сбиться. Нижинский первым в истории показал, что великий балет может быть «некрасивым» и «неизящным». А главное, этот изломанный, искореженный танец рассказывал о современном мире и начавшемся веке больше, чем вся литература того времени: через год началась первая мировая война, навсегда похоронившая старинные представления не только о «красоте» и «изяществе», но и о чести, благородстве, морали.

С тех пор каждый значительный хореограф считал своим долгом представить свою трактовку «Весны священной». Это прямая речь о том, что происходит вокруг. А ведь искусству балета, прямо скажем, такое удается редко — прямота не его добродетель.

Джон Ноймайер не стал исключением среди своих великих современников поколения 1970-х. Он поставил свою «Весну священную», когда еще не остыли угли студенческих волнений 1968 года. И его «Весна» — не о Нижинском, а о том, что происходило с Европой. Хотя с виду на сцене все как обычно, просто кордебалет. Всего лишь юноши, которые кажутся нагими, девушки в белье теле­сного цвета и с длинными распущенными волосами. Взбунтовавшиеся «дети цветов». Превратившиеся в клокочущую массу, в пульсирующий клубок, в ощетинившуюся множеством рук и ног «материю». Ею движут инстинкты, и эти инстинкты — секс и разрушение. Здесь отменены сознание, эмоции, здесь нет личностей. Здесь нет солистов. Лишь кипит и плещет энергия, которая сметает на своем пути все, слепляет челове­ческие тела в единый поток, клубок, вихрь. Джону Ноймайеру все это нравится, кажется правильным. Он на стороне природы. И эта разрушительная энергия у него со знаком плюс. Он любуется этим зрелищем, как можно любоваться штормом, грозой, метелью, большим пожаром. Чудесная, наивная иллюзия 1968 года! «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем...» Но в России, особенно в Петербурге, где на истори­ческом опыте убедились, что новый мир, который «строят затем», не только не прекраснее, а подчас ужаснее старого, этот пафос обретает иное звучание. И тем не менее впечатляет: овация, которую публика устроила Джону Ноймайеру и Гамбургскому балету, это доказала.

ТЕКСТ ЮЛИЯ ЯКОВЛЕВА



21 октября 2016

ВТБ снижает ставки по ипотечным кредитам

20 октября 2016

ВТБ снижает ставки по кредитам для компаний малого и среднего бизнеса в рамках программы Корпорации МСП